Рассказ Птенцы-хитрецы

9 минут на чтение

    Жил я в лесу. Совсем один.
    Скучно одному. «Вот бы, — думаю, — щеночка себе завести. Весёлого, ласкового. Учил бы его уму-разуму — скуки бы и не было».
    Но в лесу щенков нет. Собрался я в деревню. А дорога туда была не близкая.
    Вышел я из лесу, пошёл полем. Шёл-шёл — устал. Присел отдохнуть.

Говорящие яйца

    Хорошо летом в поле! Кругом рожь шелестит.
    Вдруг слышу: будто пикает кто-то тихонько во ржи…
    Раздвинул колосья, а там целое лукошко яиц!
    Лукошка-то, правда сказать, никакого нет: прямо на земле яйца лежат, в ямке. И много их: двадцать штук я насчитал!
    Лежат и — вот чудеса! — переговариваются.
    На птичьем языке — писком.
— Пик! — скажет одно яичко.
— Пик-пик-пик! — отвечают другие.
    Осторожненько взял я одно яйцо и приложил к уху.
— Пи-ик! — испугалось яичко. Потом что-то ворохнулось в нём, тюкнуло изнутри в скорлупку — и притихло.
    Ясно: в яйце готовый цыплёночек! Гнездо — я знал это — красивой полевой курочки — серой куропатки. Куропатка-мама куда-то пропала. Может быть, ушла надолго. А может быть, и совсем не вернётся: где-нибудь ястреб её подхватил или хорёк поймал. Птенчики и волнуются. Пищат. Чувствуют, что пропадут без мамы.
    Положил я обратно яйца. Задумался: что делать? Верно ведь: выклюнутся — непременно пропадут одни. Сколько кругом врагов-то!
    Надумал: никакого щенка мне не надо! Сбегаю домой, принесу корзиночку, сложу в неё яйца. Будет у меня целых двадцать цыплят — жёлтеньких, прехорошеньких. Кормить их буду, учить уму-разуму. Какая уж тут скука с ними!
— Пик! — тревожно пискнуло в одном яйце.
— Пик-пик-пик-пик! — тревожно отозвалось в других.
    Боятся, бедненькие, одни, без мамы! Надо спешить.
— Не пикайте! — крикнул я им. — Живо прибегу, заберу вас к себе домой.
    И побежал к себе в лес — за корзиночкой.

Яйцо на ножках

    Прибегаю назад — нет в ямке яиц, одни пустые скорлупки лежат!
    А из ржи с треском и шумом вырвалась вдруг красивая курочка с шоколадной подковой на груди. Взлетела, пала на дорогу — и побежала по ней, волоча по земле крылья.
— Знаю вас, знаю! — крикнул я ей. — Не обманешь!
    Это была, конечно, куропатка-мама; они всегда так притворяются, чтобы отвести человека подальше от своих птенчиков.
— Очень рад, что тебя никто не съел. А одного сынка я всё-таки возьму у тебя, чтобы мне в лесу не так скучно было одному.
    Я посмотрел себе под ноги. Там во ржи лежало одно только целое яичко.
    Я нагнулся, чтобы взять его. Но яичко вдруг вскочило и побежало!.. Я даже руку отдёрнул от неожиданности. Потом кинулся его ловить, схватил… но в руке у меня осталась только сломанная скорлупка.
    Это половина скорлупки прилипла к влажному пуху птенчика. Куропатка-мама ещё не успела склюнуть её с сынка, он так и бегал со скорлупкой на спине. Я освободил его от скорлупки, он шмыгнул от меня в густую рожь, только я его и видел!
    «Ну, этим птенчикам я не нужен! — решил я. — Боевые ребята. Пойду-ка к себе в лес: там, наверное, найдутся какие-нибудь бесприютные птенчики, которые могут пропасть без моей помощи. Пойду поищу».
    Пошёл в лес.

Под шапкой-невидимкой

    В сухом ельничке с муравьиной кучи свечой взлетел рябчик. Во все стороны с кучи — как шарики — покатились крошечные рябчата. Они были в пуху и летать ещё не могли.
    У меня глаза разбежались: кого ловить?! Кинулся за одним, кинулся за другим, в третьего шапкой бросил — и всех упустил!
    Рябчата затаились — будто шапки-невидимки надели.
    «Ладно, — думаю, — ваше счастье, что вы так хорошо умеете прятаться!» И пошёл поднимать свою шапку.
    Глядь, а под ней два рябчонка лежат рядышком!
    К земле прижались, глазёнки зажмурили, будто они и в самом деле под шапкой-невидимкой.
    Я их — цоп!
    Держу в руке и думаю: «А остальных как найду?.. Давай-ка я этих двух к тем подпущу: они побегут прятаться к своим — и покажут мне, где они».
    Выпустил одного. Он ножками — чик-чик-чик! — отбежал, к земле припал и листком сухим накрылся, будто его тут и не бывало! Рукой случайно не тронешь — ни за что не найдёшь. А других рябчат рядом не видно.
    Выпустил я второго. Думаю: «Может, этот покажет?»
    А он даже и не побежал. Тут же припал к земле и пропал: не то комок земли лежит, не то кусок коры.
    Я понял: значит, и остальные так — кто комочком, а кто под листочком. Такой пушок у них — защитного цвета. Выходит, не шапка у них, а вся одежда невидимка!
    Что тут делать? Комочков земли да листочков сухих вокруг меня не счесть сколько. Всех их руками не перещупаешь! Тронешься с места — того и гляди всех рябчат сапогами передавишь… Как тут быть?
    Присел я на пенёк. Разулся. Потом осторожно опустился на колени, ладонью впереди себя пощупал, каждый листик перевернул пальцами.
    Немножко вперёд продвинулся — опять пощупал.
    Да так из ельничка и ушёл — на четвереньках.
    Дополз до поляны на четвереньках — там стал на ноги.
    «Ну, — думаю, — ни полевым, ни лесным птенчикам я не нужен. Эти отлично и без меня проживут. Пойду у озера гнёзд поищу — вон под горой меж деревьями вода виднеется».

Нырец-подводник

    Спустился с горки, пошёл по берегу, смотрю — в воде на кочке чомгино гнездо. В гнезде — пустые скорлупки и один птенчик.
    Птенчик такой махонький, что не может ни стоять, ни сидеть; лежит на пузечке, вытянув вперёд шейку, и беспомощно растопырил лапки. «Уж живой ли он?» — подумал я и перевернул его пальцем на спину. Малыш засучил ножками, силясь перевернуться на живот.
— Какой же ты беспомощный! — сказал я ему. — такой мне и нужен — возьму тебя на обучение. Но тут птенчик перевернулся, скатился на край гнезда… и бульк в воду! Как камешек. И пропал — только круги пошли…
    Я живо раздвинул траву и, прикрыв глаза рукой от яркого блеска воды, глянул в глубину.
    Птенчик держался там под водой носом за камышину и не двигался.
    Я сунул руку на дно, чтобы подхватить и спасти его. Но он оттолкнулся носом от камышины — и быстро поплыл под водой, перебирая лапками и культяпочками-крыльями. Точно сон вижу: птичонок как ни в чём не бывало летел под водой!
    Проплыл порядочное расстояние до того места, где стеной стоял камыш, и выскочил из воды. Смотрю, а там всё его семейство: чомга-мама и птенчики, мал мала меньше!
    «Вот это, — думаю себе, — малыши так малыши! Водолазы-подводники. Птичонок ещё ходить не умеет, стоять не умеет, а плавать и нырять — пожалуйста!»
    Семейство чомг под предводительством чомги-мамы скрылось у меня из глаз в густых тростниках. А я пошёл дальше по берегу озера.

Послушный малыш

    Смотрю, впереди бежит жёлтенький куличок-зуёк. За ним торопятся четыре зуйчонка величиной с напёрсток, на высоких ножках.
    Путь зуйкам пересекла узкая лужица. Зуйчиха на крылья — и перелетела воду. А у зуйчат ещё и крыльев нет — один пух! А всё равно и они не остановились: мах-мах ножками по воде, как по песку! Такие лёгкие, что и вода их держит. Я даже вскрикнул от удивления.
    Зуйчиха-мама оглянулась на меня с того берега лужи и негромко сказала своим зуйчатам:
— Пи-у... ложись!
    Трое зуйчат были уже на том берегу лужи. Услыхав команду, они разом припали к земле и пропали из глаз: их серо-жёлтые спинки слились с жёлтым песком и серой галькой.
     А четвёртый зуйчонок не успел перебежать лужу — и плюхнулся прямо в воду. Только головка его была на песке, а всё тельце — в воде; он лёг там, где его застала команда «пи-у!».
    Я перешагнул лужу, сел на камень рядом с послушным птенчиком.
    «Дай, — думаю себе, — дождусь, что он дальше будет делать».
    Птенчик лежал не шевелясь. Было ему плохо: вода холодная, пушок намок, пальчики упирались в камешки на дне лужи, — но он не шелохнулся. Даже чёрные бусинки-глазки не моргали. Мама велела лечь, и он послушно лежал.
    Я сидел долго, так долго, что у меня нога затекла. Я шаркнул ею около самого носа зуйчонка, но он не шевельнулся.
    Комары одолели. Один комар сел зуйчонку на голову, проткнул ему носом кожу и стал толстеть, наливаться кровью. На крошечной головке птенчика он казался чудовищем и всё рос, рос на глазах, наполняя брюхо алой кровью зуйчонка.
    Зуйчонок терпел, чуть прижмурив от боли глаза, и не трогался с места.
    А моё терпение лопнуло. Я наклонился и щелчком сшиб комара с бедного птенчика. Потом взял птенчика двумя пальцами поперёк тельца и поднял к своим губам.
— Полно тебе в прятки играть! — сказал ему. — Беги, догоняй маму.
    Но он не ворохнулся, не моргнул. И остался всё так же неподвижен, когда я положил его на песок — подальше от воды.
    «Уж не умер ли он?» — с тревогой подумал я. И вскочил с камня.
    Это моё движение испугало зуйчиху-маму, скрывавшуюся где-то в камнях дальше на берегу.
    «Кру-кру!» («выскакивай») — крикнула она оттуда.
    В один миг вскочили на ножки все четыре зуйчонка и — чик-чик-чик! — стремглав понеслись к маме.
    «Ну-ну! — сказал я себе. — Если бы я так свою маму слушал в детстве, так, верно, из меня бы вышел толк. Куда уж мне учить таких…»
    И пошёл домой через большое лесное болото.

Чур-чура!

    Шагаю да шагаю. Вдруг вижу: далеко впереди поднялся с кочки большой журавль и, как-то смешно пригнувшись, убежал в кусты.
    Я сразу сообразил, что это не журавль, а журавлиха и что на той кочке у неё гнездо.
    Подошёл к кочке — верно: в кочке — углубление и в нём на подстилочке из травы лежат два здоровых пятнистых яйца, каждое с мою ладонь. Одно целое, а другое с дыркой наверху. И рядом лежала толстая скорлупка: птенец, видно, сию минуту только сделал себе в яйце окошко.
    Я так и замер на месте: что дальше будет?
    Вдруг из окошка высунулась взъерошенная голова на тонкой шее и покрутила носом.
    Мир, в котором журавлёнок собирался родиться, был полон солнца и яркой зелени.
— Привет тебе, привет! — громко поздравил я его. — Ну, как тебе здесь у нас, нравится?
    Журавлёнок беспокойно заёрзал, но, видно, не понял, что я стою рядом и разговариваю с ним.
    Тогда я наклонился к нему. Моя тень накрыла гнездо. И вдруг — нырк! — журавлёнок исчез в яйце. В гнезде по-прежнему лежали два очень крупных яйца: одно — целое, другое — с дыркой в скорлупе.
— Вот это здорово! — удивился я. — Не успел ещё на свет родиться, а уж в прятки играет! Чур-чура, я дома!»
    Вспомнились мне тут говорящие яички серой куропатки, и я подумал: «А может, они тогда не со страха пикали, а между собой сговаривались, как от меня ловчее удрать? И ведь удрали! Видно, птичата, ещё не родясь из яйца на свет, мастера в прятки играть. А я их уму-разуму учить собрался!»
    Размахнулся я корзиночкой, что была у меня приготовлена для будущих моих воспитанников-птенчиков, и закинул её далеко в траву.
    А сам пошёл в деревню — щеночка себе доставать.
    Щенок ни прятаться не умеет, ни плавать. И непослушный. Вот и буду его учить.


Facebook Vk Ok Twitter Telegram Whatsapp

Похожие записи:

Когда началась война, Коля Соколов умел считать до десяти. Конечно, это мало считать до десяти, но бывают дети, которые и до десяти считать не умеют.     Например, я знал одну маленькую девочку Лялю, которая считала только до пяти. И то, как она считала? Она ...
Писать даже маленькие рассказы — довольно трудное занятие. Хотя бы потому, что всё время нужно придумывать что-то совершенно новое, не повторять себя и то, что уже сделано другими. В основном, в этом и заключается трудность. Ведь во многих других специальностя...
И все-таки удивительно это — лес! Ели, сосны, ольха, дубы, осины и, конечно, березы. Как эти, что стоят отдельной семейкой на опушке: всякие — молодые и старые, прямые и кургузые, красивые и вовсе вроде бы не симпатичные на взгляд. Но почему-то сюда тянет. Тян...
В большую перемену вожатая октябрятской звездочки сказала:  — Ребята, видите, сколько снега навалило? Всё закрыло кругом — и землю и деревья. В такую снежную зиму птицам очень плохо: им совсем негде добывать корм. Птицы на нас с весны до осени работают — жучк...
Над полянами и лесом все чаще и чаще светит солнышко. Потемнели в полях дороги, посинел на реке лед. Прилетели белоносые грачи, торопятся поправлять свои старые растрепанные гнезда.     Зазвенели по скатам ручьи. Надулись на деревьях смолистые пахучие почки. ...
На каникулы выдался сильный мороз. Москва стояла белая, нарядная; в скверах застывшие деревья закудрявились от инея. Юра и Саша бежали с катка. Мороз колол им щеки, пробирался сквозь варежки к закоченевшим пальцам.     До дома было уже недалеко, но, пробегая ...